* * *

когда-то в детстве я обожала болеть, неделями укрываясь от чужих взглядов в теплом и по-зимнему душном доме, кутаясь в кусачие шерстяные свитера под горло. сперва слабость прокрадывалась в каждую клеточку тела, изгоняя прочь детскую живость, а затем наступало время ленности. я всегда начинала болеть грппом, а продолжала болеть книгами, легко уходя в свой собственный мир, построенный из буквосплетений мастеров слова, отвлекаясь лишь на сон. и во снах я продолжала видеть истории, начало которым было положено предыдущими главами, часто за ночь проживая всю историю до конца, до абсолютно новой, лишь мне известной развязки.

длинные лениво-нечесанные пшеничного цвета волосы сначала приобретали пыльный пепельный оттенок, а потом сбивались в колтуны, которые мама привычно и приятно разбирала мне, сонно-температурящей, на ночь вместе с неизменной чашкой обжигающего чая с лимоном или ароматного клюквенного морса. впрочем, почувствовать аромат, равно как и нормально вдохнуть никогда не удавалось, так как взбунтовавшийся нос отказывался выполнять возложенные на него матушкой-природой функции.

в такие дни, чтобы поднять меня, окончательно разленившуюся и чуть осоловелую с кровати, мне было позволено самолично распаливать старыми газетами изразцовую печь, наследие голландцев более ста лет тому возведших дом. пока хозяева соседних кварир в погоне за квадратными метрами крушили и рушили свои печи, моя семья решила оставить их. для меня же, несмышленыша, они создавали привычный ореол романтики, наполнявший огромные пыльные комнаты моего обиталища, вместе с кладовкой, где в послевоенные годы еще в бытность коммуналки, ютилась еврейская семья - мать с сыном; вместе с кухней со скрипучим полом, дубовые перекрытия которого повидали слишком многое на своем веку, даже для столетнего дерева. кухней, на которой бабушку, уже глубоко беременную моей мамой спасла мурка, по странному стечению обстоятельств тоже готовая разродиться своим кошачьим выводком. нагло кричащая и требующая внимания мурка, которая одной душной апрельской ночью терлась о ноги и не давала бабушке, проснувшейся от позывов передавленного младенцем в ее чреве мочевого пузыря выйти на кухню, где за дверью, дрожа и трясясь стоял голодный домушник с дедушкиным топориком для разделки мяса, влезший по дворовой водосточной трубе в открытое окно третьего этажа, привлеченный запахом телячьих котлет, нажаренных соседкой, еврейкой Анной Львовной на день рождения ее непутевого сынка Мишеньки.

странное было время, когда "деревья были большими", а я, маленькая и насквозь простуженная, жадно впитывала в себя все крупицы информации, которую впоследствии учителя в советской школе классифицируют как "истории семьи", рассказанные моей прабабушкой, Галиной, настоящей наседкой для своих многочисленных отпрысков и отпрысков их отпрысков. ее пряный аромат кухонного колдовства смешивался с неизменным благоуханным ландышем, окутывал шлейфом подолы цветастой юбки, которую я так любила воровать из ее шкафа и примерять, вображая себя цыганкой.

и правда, было нечто дикое, цыганское в ее огромных оливково-черных глазах, непокорных гусых волосах цвета вороньего крыла, покрывшихся патиной благородной старости к моменту, когда я узнала ее на своем первом, на ее шестьдесят втором году жизни, в манере непринужденно беседовать с картами, раскладывая пасьянс на застеленном кружевной скатертью столике в ее насквозь пропахшей духами и средствами для сердечников комнате. даже в том как она пела, кружась по кухне, колдуя над кастрюлями жаркого и ведрами борща для своего шумного и многочисленного семейства, торжественно раз в неделю собиравшегося у нас дома на семейный обед, выводя прочувствованные рулады на манер звезд того времени, подчас не зная слов, на ходу заменяя их своими, только что выдуманными. я вторила ей тоненьким детским голоском и путалась под ногами, подъедая жилочки из холодца и мешая своими беспрестанными потоками вопросов.

в ее густом, тягучем медовом голосе мне грезилась вся ее жизнь, с момента появления на свет в далеком 1917 году, восемнадцатилетней военной юности ее в водосточной трубе на байковом кладбище с двумя голосящими младенцами на руках, моей бабушкой и ее больным тифом братом, и с престарелой матерью с переломом шейки бедра. юности, проведенной в вечном страхе быть обнаруженными и в поисках картофельных очисток и бутонов калачиков-мальв, чтобы прокормить свое разномастное семейство; расцвета в любви с вернувшимся с фронта тираном-прадедушкой, звездой советской журналистики, сводя счеты с которым советская власть засудила ее, прекрасную, в самом гуманном в мире суде и отправила под днепропетровск. в тюрьму, где заключенных кормили проржавевшей в металлических банках селедкой и где под многострадальные ногти ее загоняли ржавые булавки, пытаясь вырвать признание в дедушкиных антисоветских действиях; а также в зрелости, с ее двадцати семью подпольными противозаконными абортами без наркоза, над медным тазом на кухне. я любила ее больше жизни, мою Галину..

где-то он делся, этот слегка кисловатый, чуточку приторный запах детства, вязкий словно патока. мир безразмерно растянутых зимних вечеров под знаком искуственного света от ночника, солоноватых аметистовых капель интерферона, тепло стекающих по носоглотке, маминых теплых рук и бесконечных историй моей обожаемой необъятной Галины, чье волшебное сердце могло вместить в себя весь мир..

я все забыла. как ни старайся, туда уже не возвратиться.