как всегда к шести я очнулась от дневного коматоза, вызваного наступившей осенью, и во мне проснулось дикое по своей сути желание работать. но ему как обычно ничего не светит, ибо на семь очередная пати.
за окном дождь.
у меня нет зонтика.
пришло время подвалов и глинтвейнов.

в понедельник самолет и лазурный берег. ад закончился, начинается заработанный отдых.

нет предела глубинам человеческого маразма.
нет
нет
нет
нет предела.

nu koroche, milie, Anja, Sasha i Tala vseh vas obnimaut i idut slushat basement jaxx ))))

Being Julia/Театр
Экранизация одноименной книги Сомерсета Моэма, снятая восточноевропейским гением Иштваном Сабо за деньги британцев, американцев и канадцев. Стоит посмотреть ради единственной фразы неподражаемой Джулии Лэмберт в исполнении Аннетт Бенинг: "Ах, что такое любовь по сравнению с бифштексом?". Ну и конечно же ради Джереми Айронса в роли ее импотента-мужа.

Tony Takitani/Тони Такитани
Элегия про любовь, смерть и наряды по рассказу Харуки Мураками из сборника "Призраки Лексингтона". Одержимую маниакальной любовью к одежде жену Тони Такитани
однажды настигает нелепая смерть от консьюмеризма. Тони нанимает на работу девушку, похожую на жену, чтобы она носила вещи покойной..

le plus beau jour de ma vie/Лучший день в моей жизни
Французская комедия положений про пару, решившую пожениться за компанию с друзьями. Романтика и смех по-французски.

Если у кого-нить из вас, милые, случайно окажется DVD с чем-либо из вышеперечисленного, буду более чем благодарна :))) потому что терзают меня смутные сомнения на предмет того, дойдет ли хоть один из этих фильмов до нашего расчудесного проката ;)

И еще - старые добрые фильмы, которые хочу пересмотреть. Если есть у кого - свистите :)
Unconditional love/Кто убил Виктора Фокса?
My own private Idaho/Мой собственный штат Айдахо
Thelma and Louisa/Тельма и Луиза
Magnolia/Магнолия
Coffee and Cigarettes/Кофе и сигареты
Bound/Связь
Todo Sobre Mi Madre/Все о моей матери
Вспомню что еще - допишу :)

магнитные бури продолжаются. в голове нашел себе пристанище кто-то чужой, с неизменным чувством юмора пытающийся выбраться наружу сквозь сон именно посреди ночи, в вязкой паркой тишине.
сегодня, вероятно разнообразия ради, крупные капли дождя барабанили по жестянке старого подоконника, отбивая громкое стакатто. боль вырвалась за границы черепа и разломила мир на две половины, оставляя сознание в прошлом. там, где непередаваемое чувство легкости в незримом, неизменном твоем присутствии окрыляло меня. заснула пытаясь сосчитать капли.

29 июля я еду в москву на афиша москау пати.
10 августа в будапешт на сигет.
присоединяйесь :)

больше в комментах

сегодня ночью он умер у меня на руках

13.06
спасибо всем огромное за поддержку, друзья.

вчера прооперировали кота. сегодня с утра начались судороги. выкарабкается ли - неизвестно, 20 лет все же. плачу

сигет открыл прием заявок на аккредитацию. йййеп :)

дорогой боженька!
если ты действительно можешь все, пожалуйста, сделай так, чтобы для сна хватало двух часов в сутки.
спасибо.

"быть взрослым означает иметь отметку 210 на спидометре, но ездить со скоростью 60."

"влюбись в меня, если осмелишься". чудесный, просто чудесный дебют сценариста и режиссера Яна Сэмьюэла. "if you want to see it as a tragedy, it is a tragedy. and if you want to see it as a happy ending, it is that, too"

ярко, жестоко, трогательно и неожиданно. поиски вечного детства и игры, в которые так легко заиграться.

смотреть обязательно!

отдельное спасибо вадиму, за то, что рискнул привезти в украину.

думаю мысли, пью зеленый чай

наконец-то у меня есть кейти мелуа :) прекрасный день все же. да)

в голову словно залили расплавленный свинец.
от таблеток противно подташнивает.
радует только безупречный апдайк в те моменты, когда не болят глаза читать.
третьи сутки подряд все премещения в пространстве стремятся к абсолютному минимуму, внешне же совместно с лохматым клетчатым пледом на голове изображаем монолитную скульптурную композицию "фрицы под москвой".

* * *

когда-то в детстве я обожала болеть, неделями укрываясь от чужих взглядов в теплом и по-зимнему душном доме, кутаясь в кусачие шерстяные свитера под горло. сперва слабость прокрадывалась в каждую клеточку тела, изгоняя прочь детскую живость, а затем наступало время ленности. я всегда начинала болеть грппом, а продолжала болеть книгами, легко уходя в свой собственный мир, построенный из буквосплетений мастеров слова, отвлекаясь лишь на сон. и во снах я продолжала видеть истории, начало которым было положено предыдущими главами, часто за ночь проживая всю историю до конца, до абсолютно новой, лишь мне известной развязки.

длинные лениво-нечесанные пшеничного цвета волосы сначала приобретали пыльный пепельный оттенок, а потом сбивались в колтуны, которые мама привычно и приятно разбирала мне, сонно-температурящей, на ночь вместе с неизменной чашкой обжигающего чая с лимоном или ароматного клюквенного морса. впрочем, почувствовать аромат, равно как и нормально вдохнуть никогда не удавалось, так как взбунтовавшийся нос отказывался выполнять возложенные на него матушкой-природой функции.

в такие дни, чтобы поднять меня, окончательно разленившуюся и чуть осоловелую с кровати, мне было позволено самолично распаливать старыми газетами изразцовую печь, наследие голландцев более ста лет тому возведших дом. пока хозяева соседних кварир в погоне за квадратными метрами крушили и рушили свои печи, моя семья решила оставить их. для меня же, несмышленыша, они создавали привычный ореол романтики, наполнявший огромные пыльные комнаты моего обиталища, вместе с кладовкой, где в послевоенные годы еще в бытность коммуналки, ютилась еврейская семья - мать с сыном; вместе с кухней со скрипучим полом, дубовые перекрытия которого повидали слишком многое на своем веку, даже для столетнего дерева. кухней, на которой бабушку, уже глубоко беременную моей мамой спасла мурка, по странному стечению обстоятельств тоже готовая разродиться своим кошачьим выводком. нагло кричащая и требующая внимания мурка, которая одной душной апрельской ночью терлась о ноги и не давала бабушке, проснувшейся от позывов передавленного младенцем в ее чреве мочевого пузыря выйти на кухню, где за дверью, дрожа и трясясь стоял голодный домушник с дедушкиным топориком для разделки мяса, влезший по дворовой водосточной трубе в открытое окно третьего этажа, привлеченный запахом телячьих котлет, нажаренных соседкой, еврейкой Анной Львовной на день рождения ее непутевого сынка Мишеньки.

странное было время, когда "деревья были большими", а я, маленькая и насквозь простуженная, жадно впитывала в себя все крупицы информации, которую впоследствии учителя в советской школе классифицируют как "истории семьи", рассказанные моей прабабушкой, Галиной, настоящей наседкой для своих многочисленных отпрысков и отпрысков их отпрысков. ее пряный аромат кухонного колдовства смешивался с неизменным благоуханным ландышем, окутывал шлейфом подолы цветастой юбки, которую я так любила воровать из ее шкафа и примерять, вображая себя цыганкой.

и правда, было нечто дикое, цыганское в ее огромных оливково-черных глазах, непокорных гусых волосах цвета вороньего крыла, покрывшихся патиной благородной старости к моменту, когда я узнала ее на своем первом, на ее шестьдесят втором году жизни, в манере непринужденно беседовать с картами, раскладывая пасьянс на застеленном кружевной скатертью столике в ее насквозь пропахшей духами и средствами для сердечников комнате. даже в том как она пела, кружась по кухне, колдуя над кастрюлями жаркого и ведрами борща для своего шумного и многочисленного семейства, торжественно раз в неделю собиравшегося у нас дома на семейный обед, выводя прочувствованные рулады на манер звезд того времени, подчас не зная слов, на ходу заменяя их своими, только что выдуманными. я вторила ей тоненьким детским голоском и путалась под ногами, подъедая жилочки из холодца и мешая своими беспрестанными потоками вопросов.

в ее густом, тягучем медовом голосе мне грезилась вся ее жизнь, с момента появления на свет в далеком 1917 году, восемнадцатилетней военной юности ее в водосточной трубе на байковом кладбище с двумя голосящими младенцами на руках, моей бабушкой и ее больным тифом братом, и с престарелой матерью с переломом шейки бедра. юности, проведенной в вечном страхе быть обнаруженными и в поисках картофельных очисток и бутонов калачиков-мальв, чтобы прокормить свое разномастное семейство; расцвета в любви с вернувшимся с фронта тираном-прадедушкой, звездой советской журналистики, сводя счеты с которым советская власть засудила ее, прекрасную, в самом гуманном в мире суде и отправила под днепропетровск. в тюрьму, где заключенных кормили проржавевшей в металлических банках селедкой и где под многострадальные ногти ее загоняли ржавые булавки, пытаясь вырвать признание в дедушкиных антисоветских действиях; а также в зрелости, с ее двадцати семью подпольными противозаконными абортами без наркоза, над медным тазом на кухне. я любила ее больше жизни, мою Галину..

где-то он делся, этот слегка кисловатый, чуточку приторный запах детства, вязкий словно патока. мир безразмерно растянутых зимних вечеров под знаком искуственного света от ночника, солоноватых аметистовых капель интерферона, тепло стекающих по носоглотке, маминых теплых рук и бесконечных историй моей обожаемой необъятной Галины, чье волшебное сердце могло вместить в себя весь мир..

я все забыла. как ни старайся, туда уже не возвратиться.

мерзкий отвратительный температурящий грипп.
когда вчера было 39,9 видела потрясающей красоты картины.

определить, что любовь ушла довольно просто. в тот миг, когда начинаешь прочищать ванну его зубной щеткой.